Представьте, что вы два года колесили, не задерживаясь нигде больше, чем на неделю. Жизнь несется со скоростью кнопочки fast на видеозаписи, закидывая в тебя страны, города, людей, дороги и перемешивая это все в замысловатый компот. И вдруг ты резко останавливаешься.

Вокруг тебя горы Сахалина, берег Охотского моря, скалы, горная река. И на десятки километров вокруг — ни души. Разумеется, кроме медведей. 

Первое впечатление — берег. 

Цвета мокрого асфальта, на который море выбрасывает капусту, звезды, топляк, комья икры, но не пластиковые бутылки, мусор и пенопласт. Чистый берег. Не тронутый цивилизацией.

Второе впечатление — страх.

 Ты всего лишь маленький человечек в малюсеньком домике, продуваемом нордом и трещащим по швам в шторм. Выйти из дома — особенно в сумерки страшно. Медведи приходят на рассвете и когда темнеет. И хотя уже холодает и они ложатся спать, мы видим на берегу следы, на тропинках помет и клоки шерсти. 

Мы ходим в тайге по тропинкам. Которые протоптаны не человеком. 

Когда думаешь об этом, становится как-то особенно не по себе.

Потом накатывает одиночество. Одиночество в темноте и холоде. При свече, потому что надо экономить бензин и включать генератор раз в три дня. Одиночество при свече с желтыми страницами Маркеса, прижавшись почти вплотную к печи — чтобы теплее. 

Каждый вечер мы читаем «Сто лет одиночества».

Это огромное счастье — слышать человеческий голос. 

Голос, что читает это вечные строки великого автора в этой темноте, холоде, в этой невозможности встать и уйти к людям, дорогам, странам и городам. 

Я слушаю и смотрю на чудные тени, пляшущие на стенах — так же, как в детстве, когда мир был неведом и загадочен. И чувствую, что лицо мое мокрое от слез.


Начинается шторм, домик трясет ураганным ветром, волны разбивают берег и даже ночью слышен рев прилива. Мы откапываем дрова под снегом, завешиваем окна одеялами, читаем «Двух капитанов». Штурман Климов ведет по дрейфующим льдам своих людей к мысу Флора, мы идем с ведрами за водой, увязая в снегу, и пыхтим, таская бревна, выброшенные морем, на дрова.

От тяжестей болит поясница, пальцы трескаются от ожогов и соли. 

Мы хотим сыру и шоколада. Я залезаю на чердак домика, качаюсь в гамаке, смотрю и смотрю на одинокий кикур посреди береговой полосы. С глухим, тоскливым звуком ударяет в кикур волна. «Это же мечта, не правда ли? Домик на берегу моря», —  эти слова все крутятся и крутятся в моей голове. 


Дом. Мы все мечтаем о доме — на вписках, в палатке, везде, где бы мы ни были. Клянусь вам. 

Мысли о доме — сокральная правда любого путешественника. 

И вот он есть — дом, пусть и на две недели. Уютно горит печь, по утрам шипят на сковороде блины, чистый воздух, свежая вода, берег без пластиковых бутылок и пенопласта. Но сердце бьется не здесь, а там — в сети трасс, что уже летят к Владивостоку, к китайской границе. 

Почему так? Зачем так? Кто и когда заразил меня этой болезнью — невозможностью остановиться? 

Я качаюсь в гамаке. Волна ударяет в кикур. Я слышу как с моря кричат — это лодка, это за нами. Приехали, чтобы забрать. Туда, где дороги, страны, города, люди, солнце в лобовое, заезженная музыка из водительских магнитол, придорожные столовки, запах никотина в кабине, дурной кофе, чтобы не спать, а дотянуть еще двести километров — до Иркутска, Улан-Уде, Хабаровска.

Надо идти помогать выгружать из лодки вещи. Я спускаюсь и натыкаюсь глазами на столб с указателями — эти стрелочки делали те, кто жил здесь до нас. Каждая из них показывает, сколько километров до его дома. Нашей стрелочки на нем нет. Потому что свой настоящий дом мы возим с собой.

Проклятый остров

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *